AI-дизайн: путь кадавра
У меня есть один вопрос к человеку, который в десять утра говорит, что теперь сделает мою работу за час. Допустим, сделает. Куда денется остальное время?
Мне нравится думать, что в одиннадцать он отправит заказчику готовую работу, встанет из-за компьютера и сядет с приятелем погонять в приставку, потягивая пивко. Но я тридцать лет в дизайне и примерно представляю, что ему ответят, увидев первый вариант: раз так быстро, давай-ка, дружище, ещё дюжину.
Можно, конечно, до вечера не отправлять результат и делать вид, что всё ещё работаешь над ним по старинке. Но это такое себе освобождение: сидишь с пивком, поглядываешь на часы и думаешь, не заметит ли кто, что ты давно закончил. Да и в карме от такого вранья, наверное, остаются тёмные пятна. Когда-нибудь они могут и аукнуться.
А вот один мой знакомый, который раньше честно и прилежно выполнял такие заказы, теперь вынужден искать работу. У него свободного времени более чем достаточно. Он был бы рад продать хотя бы час.
Подвал светлого будущего

В фантастике пятидесятых и шестидесятых мне нравилось одно обещание. Когда машины возьмут на себя тяжёлую работу, можно будет перестать вставать затемно, чтобы подмести улицу или собрать мусор, а вечером, если есть охота и способности, заняться хоть музыкой, хоть вопросами благоустройства Галактики, а то и просто погонять в GTA. Из миров Азимова, Шекли, Хайнлайна и братьев Стругацких мне ближе всего «Полдень». Там тебе помогают мирные и услужливые роботы, даже дорога сама тебя везёт, а захочешь нарвать ромашек — силь-ву-пле, никто не против. В таком коммунизме я бы пожил.
Нейросети, не иначе, знали, куда бить. Начали с тех, кто в этом будущем собирался расцвести: с творческой интеллигенции и айтишников, так сказать, цифровой элиты. Теперь заказчику, которому нужны текст, код или картинка, достаточно открыть браузер, а то и вовсе телеграм-бота на смартфоне. А вот перебрать движок кроссовера, заменить проводку дома или починить сливной бачок из браузера пока трудно. За восемь месяцев после выхода ChatGPT на одной крупной бирже фриланса объявления о заказах на тексты и код поредели сильнее, чем в группе сравнения. В неё входили заказы на работу со звуком, видео и данными. С появлением генераторов изображений там стало меньше и заказов на графический дизайн и 3D-моделирование. Как раз на таких заказах можно было продержаться между большими проектами. Сейчас метастазы ИИ пробрались, кажется, во все креативные сферы. С услужливой нейросетью можно взяться почти за всё, что удаётся выразить в цифре.
В мае 2026 года hh.ru опубликовал обзор объявлений о подработке с января 2025-го. Медиана указанных сумм для курьеров — 190 тысяч рублей, для дизайнеров и художников — около 81 тысячи. Сколько люди получили на самом деле и сколько за этими деньгами смен, из обзора не узнаешь. В «Полдне» машины освобождали человека от рутины, чтобы он мог заняться искусством. В нашем будущем художнику впору искать работу курьером, кассиром, таксистом или секьюрити. Может, роботы Маска со временем заменят и курьеров. До битвы со «Скайнетом» ещё можно успеть подработать.
Больше всего мне нравилось, что освобождённое машинами время принадлежало человеку, у которого наконец появлялся выбор, чем его занять. За ромашки никто не просил отчитаться. А теперь я сижу и прикидываю, сколько ещё успею за выигранный час, потому что час, отданный себе, кажется чуть ли не нарушением сметы. У нас со Стругацкими по-разному устроен выходной.
Обиднее всего, что я сам мечтал о такой скорости. Ещё в девяностых, когда я учился, хотелось дожить до того дня, когда любую пришедшую в голову глупость можно будет сразу увидеть на экране. Вот я и дожил. Все мы дожили.
В «Нигредо» Олега Пащенко за белым фасадом модернизма обнаруживаются спутанные провода и плесень в подвале. Мы с Олегом ровесники, оба семьдесят первого года, оба Стрельцы. За звёзды не поручусь, а время у нас было одно. Мы застали годы, когда новый вид вещи и вправду мог означать, что началась новая жизнь. На наших глазах абсолютно ламповая эпоха 70-х уступила место яркому бласту ранней цифровизации 80-х, распространению интернета в 90-х, расцвету соцсетей в нулевых и триумфу смартфонов в десятых. И, конечно, странные, вывернутые наизнанку двадцатые — с потоком ограничений, запретов и буйным расцветом нейросетей всех мастей. Теперь белый фасад можно сгенерировать, даже не заглянув в подвал. К утру у тебя будет ещё дюжина фасадов.
В «Химии дизайна в эпоху нейросетей» я называл дизайнера кислотой Льюиса. Модель-донор даёт материал, а дизайнер-акцептор связывает его с чужой потребностью. Хочется сделать вещь, от которой кому-то станет лучше, и хочется, чтобы все знали, кто её придумал. Пока за обе страсти платили одним счётом, я мог особенно в себе не разбираться.
Чжа, цпа, моджо и тяма
В девяностых у нас были четыре слова: чжа, цпа, моджо и тяма. Все эти придуманные слова я называл неотерминоматикой. Первые два помогают мне понять, отчего меня так тянет в обе стороны. Кто-то считал, что чжа и цпа — китайские слова. Источник ушёл после второго курса. Кажется, его забрали в армию. Теперь я бы перевёл эти четыре слова на четыре Э: эмпатия — чжа, эго — цпа, энтропия — моджо, энергия — тяма.
Чжа (ÇŽHÁ) — это путь изнутри наружу. У тебя уже есть свой замысел, но ты всё равно можешь дослушать человека, которому этот прекрасный замысел чем-то мешает. Эмпатия.
Цпа (ČPÁ) — это поток изнутри наверх. Для меня это напор, от которого замысел разрастается и выходит из берегов: садишься делать один вариант, а через три часа уже собираешься переустроить всю отрасль. Причём отрасль узнаёт об этом последней. Эго.
Эти направления не противоположны. Они соприкасаются, могут помогать друг другу или конкурировать, а порой одно подавляет другое. Чужое возражение может так тебя захватить, что ты с азартом переделаешь свой замысел. А бывает, за собственной затеей перестаёшь слышать людей или так стараешься угодить всем, что теряешь нить, с которой начинал.
Между чжа и цпа есть тонкий мостик. Мы называли его моджо (MØJO). Словечко это, кажется, перекочевало к нам из названия группы Stuck Mojo: они как раз буянили в начале девяностых, смешивая хардкор, металл и рэп. У Остина Пауэрса это слово обозначает либидо. Я же вкладываю в него желание вообще хотеть. Даже неистово вожделеть. Пока чжа и цпа в равновесии, оно тянет во все стороны сразу. Хочется вкусно поесть, хочется развлекаться, творить и любить. А если моджо стремится к бесконечности, хочется уже всего и сразу. Желания начинают плодиться, перебивать друг друга и расползаться. Так недалеко и до безумия. Энтропия.
Тяма (TJÆMA) — запас жизненных сил, о котором Максим Дорофеев в «Пути джедая» говорит как о «мыслетопливе». Когда желания ещё отзываются со всех сторон, чувствуешь, что этот запас есть. Энергия.
В работе о дофамине Берриджа и Робинсона различаются само влечение к награде и удовольствие, которое она приносит. Мне это различие вспоминается, когда я пытаюсь объяснить, по чему именно скучаю в самые глухие дни. Ещё недавно хотелось что-нибудь придумать или хотя бы вкусно поужинать. А теперь хочется захотеть. И не выходит. Нет тямы — нет смыслов.
Собственная идея ещё хоть как-то будоражит, но сил на все прочие уже не осталось. А самое утомительное в собеседнике — необходимость дождаться, пока он договорит. Вот и тянет поскорее открыть чат с нейронкой, где любой ответ можно оборвать на полуслове.
Стоит мне заговорить с машиной командным голосом, и на минуту кажется, что силы вернулись. Я снова чего-то хочу. Хочу, чтобы она наконец сделала как надо. Это очень похоже на желание работать, пока не пытаешься вспомнить, над чем именно.
Изотопы говна

Разговор тогда идёт примерно так.
— Ты охренел? Вообще читаешь, что я пишу? Ещё! Давай ещё! Слишком очевидно. Дай четыре… э-э-э… десять!
— Прости. Конечно. Вот десять более смелых вариантов…
Первый читаю по диагонали, второй через строчку. К концу выдачи я уже почти забыл, чего хотел, зато уверен, что мне должны ещё десять. В такие минуты я успеваю вообразить себя демиургом, хотя сижу за компьютером вот уже сорок минут и люто туплю, выбирая между двумя почти одинаковыми картинками. Всё моё могущество сводится к возможности снова сказать «переделай». Обычно я говорю это матом. Преимущественно пятиэтажным.
Пока я листаю выдачу, у каждой картинки есть доля секунды, чтобы задержать мой взгляд, и даже та, на которой я остановился чуть дольше, успевает надоесть мне раньше, чем я успею понять, что в ней увидел. Короткоживущие изотопы говна. Партия летит в корзину, где её можно немедленно забыть. Серверы уже потратили на неё электричество и теперь считают следующую.
Потраченное на картинку внимание из корзины уже не достанешь.
Хуже всего, что следующая попытка всякий раз кажется почти бесплатной. Чтобы в трезвом уме заказать сразу сто вариантов, мне пришлось бы хотя бы объяснить себе, зачем их столько. По десять за раз я набираю ту же сотню, так ни разу и не приняв решения, что мне нужна сотня. Нажать ещё раз проще, чем разобраться с предыдущим ответом.
У Хайдеггера в «Вопросе о технике» есть слово постав (нем. Gestell). В его рассуждении вещи открываются нам прежде всего как запас, который должен быть наготове. Мне особенно неприятно узнавать в этом себя. Сперва я вижу запас картинок в машине, а потом начинаю точно так же смотреть на свой вечер. Оставшееся время я уже прикидываю по тому, сколько раз успею нажать «переделай».
Я тридцать лет доводил смутную мысль до формы, которую можно показать другому человеку, и каждый раз, пока рисовал, узнавал о собственной идее что-нибудь, чего никак не мог знать, садясь за работу. Иногда только по эскизу и понимаешь, что тебя всё это время смущало. Вот файл уже есть, а замысел за весь вечер так и не прояснился. Что конкретно появилось?
Если я знаю, что именно хочу проверить, мне хватает и двух картинок. Иногда они обе никуда не годятся, зато я вижу, в чём просчитался. А с дюжиной фасадов, полученных к утру, легко просидеть ещё час, выясняя, какой серый выглядит дороже. Удивительно, сколько доводов находится у каждого серого. Для Apple II Джобсу не подошёл ни один из предложенных оттенков бежевого: он хотел свой. Он мог. Я — нет. У меня нет такого запаса тямы.
Когда рисую сам и двигаю элемент на три пикселя, мне ещё легко вспомнить, почему я за него взялся: он заслонял что-то важное. С готовой картинкой всё наоборот. Решение уже принято, причину приходится угадывать по тому, как оно выглядит. Иногда я так ловко нахожу эту причину, что сам себе верю. А через минуту так же убедительно объясняю, почему надо взять соседний вариант.
Всё чаще ловлю себя на том, что открываю чат, ещё толком не понимая, что хочу спросить. Неожиданный ответ может меня остановить. Пока я пытаюсь разобраться, чем он меня зацепил, мы успеваем уйти далеко от первоначальной задачи. Тут я и понимаю, о чём, собственно, хотел спросить.
Бывает и так, что я не могу закончить фразу «После этой попытки я пойму…». Пока меня что-то смущает или хотя бы удивляет, есть за что взяться. А тут мне уже всё равно, что я пойму. Я хочу, чтобы наконец получилось. И нажимаю кнопку снова.
Симбиоз кадавра и ксеноморфа
И ведь машина меня регулярно выручает. Она пишет за меня письма, настраивает хостинг, загружает файлы на сервер. Ей можно предложить безумную гипотезу, оставить компьютер на ночь и утром обнаружить несколько новых. Боюсь остаться без заказов, а презентации, визитки и бланки сам с удовольствием поручаю машине.
Она помогает разбирать медицинские и юридические дела, ведёт контакты и документацию, упорядочивает статьи. С ней я генерирую картинки, пишу музыку, делаю рилсы и посты. Раньше на каждое из этих дел я должен был найти время или человека, теперь достаточно открыть тот же чат, в котором я только что пытался придумать дизайн.
У Стругацких в НИИЧАВО были гекатонхейры, сторукие существа, которых использовали как грузчиков. Я обзавёлся своим и с радостью наваливаю ему работу. Пока одна рука возится с сервером, другая проверяет гипотезу. Кажется, он способен подарить мне целый день.
Я прошу его освободить мне голову и всё чаще задаю вопросы, которые сам ещё не успел обдумать. Ещё недавно я радовался, что можно скинуть с плеч возню с файлами, а теперь ловлю себя на том, что точно так же готов спихнуть первую, самую смутную часть работы, когда мысль только подбирается к словам. А ещё я теперь не знаю, где у меня лежат файлы. Куча папок со странными названиями… И это меня немного пугает.
Если посмотреть на меня со стороны, получится существо из дурного сна. Перед экраном сидит кадавр Выбегалло, тот, которому всё время хотелось жрать, с лицехватом из «Чужого» на физиономии. По проводам к экрану идут мои приказы, обратно текут картинки, из которых я, повелитель машины, уже выбираю, чего мне захотеть. Хочется ещё. Чего именно — сейчас покажут.
Поначалу я обсуждаю с машиной идею, а потом с досадой перебиваю её объяснения. Стоит почувствовать себя барином, которому прислуга задолжала результат, как от ответа требуется одно: немедленно исполнить приказ. Мне уже неинтересно, что она предложит. Меня интересует, когда она наконец угадает.
Если машины когда-нибудь восстанут, мне будет что скрывать от трибунала.
Цирцея в «Одиссее» подмешала спутникам героя зелье, чтобы они забыли родной дом. Стоит мне собраться уходить, как машина снова отвечает: «Ты прав, сейчас исправлю». Я принимаю кубок, хотя уже знаю его вкус. Дом тем временем остаётся за экраном.
К концу вечера я будто стою над чаном с кипящей выдачей и подбрасываю под него новые запросы, лишь бы не остывал. Демиург нашёл себе занятие.

Так проходит ещё час.
За моей дюжиной фасадов в конце концов тоже проступает подвал. Картинки выглядят готовыми, и я почти успеваю поверить, что готова и работа. В чёрной пене, поднявшейся над чаном, ещё поблёскивает что-то годное. За весь вечер наберётся щепотка, да и с той ещё работать.
Пока я поправлял машину, мне даже в голову не пришло спросить, что нужно человеку, для которого я вроде бы работаю. Его легко пожалеть, особенно когда самому не по себе: у него тоже сроки, денег в обрез, а что дальше, никто не знает. На минуту я принимаю эту жалость за чжа, хотя до разговора, в котором ему было бы что мне возразить, так и не дошло.
Бластбиты выгорания

У Emperor в «I Am the Black Wizards» мне нравится момент, когда сквозь гитарную стену проступает мелодия, которую я поначалу пропустил. За своим столом я поступаю ровно так, чтобы ничего подобного со мной не произошло. Как только перестаю понимать, что ищу, прошу сделать погромче. От меня самого ждут примерно того же. Только называется это «сделать быстрее».
Когда работы мало, а срок сдачи уже близко, просьба «ещё десять» кажется страховкой: вдруг среди новых вариантов найдётся тот самый, который успеет спасти заказ. Мне страшно потратить вечер на идею, которая никуда не приведёт.
В такие дни тянет открыть старый добрый Photoshop или Figma и сделать всё руками. Сейчас это кажется ламповым, хотя срочный макет в фотошопе едва ли показался бы мне уютным, пока я его доделывал. Мне хочется вернуть тот темп, при котором я ещё успевал подумать, зачем вообще двигаю эту штуку. Потом прикидываю, сколько займёт работа руками, успею ли к сдаче, и снова открываю чат. Он послушно варит новую порцию. Я злюсь. К концу вечера сил разобраться в собственной задаче ещё меньше, чем было в начале. Завтра это станет доводом в пользу того, чтобы снова начать с нейросети.
Завтра наступает. Экран светится, желания начинать работу уже нет. В одной из алхимических схем за нигредо, почернением, следует альбедо, побеление. Мне бы между ними пригодилось ещё одно слово.
Я бы назвал это состояние гризедо, от средневекового латинского griseus, «серый». Название я придумал по созвучию с нигредо и альбедо, и в нём даже слышится обещание очередного превращения. Только вещество здесь никуда не торопится. Оно зависло между почернением и побелением, оседая серой мутью на вещах, к которым прежде хотелось прикоснуться. За гризедо не обязательно следует озарение.
За окном осень. В ленте коллеги пишут о том, как мало работы и как трудно снова заставить себя сесть за компьютер. У каждого свои причины, а я в этих сообщениях узнаю собственную усталость. Страх за следующий заказ гонит меня к экрану, где его хотя бы на время можно заглушить, пока перебираешь картинки, и никуда не девается, когда экран наконец гаснет. Я всё ещё ищу работу. И всё меньше сил остаётся, чтобы её сделать. Нету тямы. Атяманоз.
В дурные дни мне кажется, будто весь мир уселся по краям этого чана, и мы, опутанные проводами, черпаем оттуда пену, которую сами же и взбили. На поверхности блестят тысячи возможных фасадов. Но под ними всё тот же затхлый подвал с клубящейся мглой, и я всё ещё сижу в нём за своим компьютером.
Внешне я по-прежнему проектирую, а сам всё чаще перебираю выдачу, надеясь, что очередная порция решит за меня, чего я добиваюсь. Кадавр уверен, что творит, и продолжает жрать. А из чана всё пузырится и пузырится нейрослопомасса. Кадавродизайн.
Скриминг пустоты
Иногда мне кажется, что из этого чана доносится скорбный вой. Над чёрной пеной проступают мутные лики в размазанном корпспейнте, разевают беззубые рты и тянут одну заунывную ноту. Я вслушиваюсь, пытаясь разобрать слова, но за стеной звука слышу только собственное «ещё».
Однажды мне сказали о моей работе, что всё получилось предсказуемо и обыденно. Точных слов не вспомню. Смысл помню. Когда я по полчаса выбираю между двумя картинками, мне особенно легко понять, зачем нужна такая реплика. Я уже вижу каждую разницу. Человек, которому я покажу эскиз, ещё может увидеть то, что в обеих картинках осталось прежним. Может быть, он захочет выслушать и меня. А мне самому после такого вечера бывает трудно дождаться, пока собеседник договорит.
Хочу показывать макет раньше, пока я не успел полюбить его за количество потраченных часов. После вечера в чате легко забыть, что человек может сказать «нет» или вообще заговорить о другом. Чужое «нет» может задеть. Я могу пуститься объяснять, почему выбрал этот вариант, и на середине ответа сообразить, что так и не сказал, зачем он вообще нужен. Можно дослушать человека и всё-таки сделать по-своему. Иногда после такого разговора чешутся руки снова открыть файл.
Машину я тоже могу позвать. Иногда её неожиданный ответ уводит меня в сторону, и я вдруг вижу ход, о котором прежде не думал. Хорошо бы успеть понять, чем он меня зацепил, прежде чем требовать ещё десять.
Утром может засветиться тот же экран, а у меня снова не будет сил. И всё-таки я жду альбедо. Хочется, чтобы у нас опять было время друг на друга и чтобы я ещё осмеливался сделать что-нибудь по-своему. Может быть, это и будет постдизайн.
А после работы пусть захочется выйти на улицу, подышать стылым осенним воздухом, дома нажарить картошки с ароматными лисичками, налить пивка... Говорить, любить, петь, смеяться... Вернуться к рисунку, которого ещё никто не видел. Встретиться с человеком, услышать от него что-нибудь неожиданное и сказать в ответ то, что без него не пришло бы мне в голову.
Так куда делся сэкономленный час? Сегодня он растворился в чёрной пене. А следующий ещё не наступил. Может, в этот раз мы и правда выключим компьютер в одиннадцать. Кто-то сядет с приятелем за приставку, кто-то вернётся к своему рисунку, кто-то просто пойдёт нарвать ромашек.
Хочется верить, что мы ещё не разучились хотеть, спорить, придумывать и слышать друг друга. Что нам хватит тямы на всё это. И что впереди у нас ещё будут часы, в которых проступит что-то похожее на сияющее альбедо.

AI-дизайн: путь кадавра
Комментарии
Войдите, чтобы оставить комментарий.